Солнце так жарило, что асфальт под ногами плавился. По крайней мере, казался мягким и пружинил. И это Север!
Но нам с Санькой жара не страшна. Тем более, внизу текла привольная Сухона, оглашаемая веселыми криками купавшейся ребятни. Мы живо скатились с высокого берега и бросились в манящие воды.
В этом месте ширина реки была едва ли не километровой. Но удивительно, мы с Санькой шли и шли по песчаному дну почти до середины, и вода не скрывала нас… А ведь река была в этом месте судоходной, на чего указывали белые и красные бакены.
— Странно, — сказал Санька. — Я знаю, Сухона на всем своем протяжении, это километров шестьсот, судоходна. Под Вологдой, в самом начале ее мы купались, ныряли, а дна достать не могли.
— А ты забыл, здесь в Великом Устюге наводнения чуть ли не каждую весну. — Отвечал я. — Это потому, что река несет много песка в своих водах, а здесь встречается с Юг-рекой, такой же песчаной, и они словно пробкой закупоривают русло. И только за Устюгом, уже став Двиной, река снова становится глубокой.
— Я догадался, — согласился я. — Русло реки перестали чистить, вот она и играет…
Мы вылезли на берег и пошли в город, более похожий на старинную шкатулку из слоновой кости, отделанную золотом: столько было на набережной великолепно сохранившихся церквей, сиявших золотыми куполами.
Наша водная экспедиция Федора Конюхова погрузила в грузовик катамараны и снаряжения, и укатила в полном составе обратно в Тотьму. А мы с Санькой решили задержаться в Устюге на два-три дня.
Тут мы увидели небольшой рынок, где бабули, все, как одна, в беленьких платочках, торговали огурцами и ягодами.
Мы купили полакомиться пару стаканов сочной, крупной малины. Бабуля оторвала кусок старой газеты, свернула его и высыпала в кулек исходящую соком малину. Мы сели на скамейку в сквере и принялись за малину.
— Странная все-таки эта река Сухона, — сказал я — Как будто в ней не одна, а три реки сразу.
— Верно, — обрадовался Санька. — Три реки и есть. В первой части ее местное население Рабангой зовет, за Тотьмой — это Сухона, а за Устюгом уже Северная Двина…
— Есть еще одно название, — сказал я. — Я встречал в печати. На древнем языке санскрите она называется Ардвисурой Анахитой… Будто бы, в переводе это означает: «река двойная, чистая, непорочная»…
— Точно, — поддержал меня Санька. — Слышишь, и там и тут звучат общие слоги «дви» и «на»…
Малина быстро кончилась. Последняя ягодка застряла в уголке кулька, и я развернул газету, чтобы достать ее.
И тут мое внимание привлек заголовок статьи, наполовину закрашенной уже малиновым соком.
— Смотри, Саня, чего пишут-то! « Загадочная рептилия или сухонский крокодил».
— Крокодил в Сухоне? — Засмеялся Санька. — Придумают же такое!
— Вот и я о том! Слушай!
— И я стал читать заметку: « В последнее время в районе деревни Опоки, по рассказам местных жителей, — писал корреспондент, — было замечено несколько раз странное существо на четырех коротких ногах с длинным хвостом и пастью, напоминающей дорожный чемодан. Это существо более всего походило на крокодила. Якобы, оно выходило из прибрежных зарослей и скрывалось в водах реки Сухоны. Причем, странный сухонский монстр появлялся только в ночное время, поэтому сфотографировать его никому не удалось. Еще рассказывают, что эта рептилия наводит ужас на браконьеров, которые промышляют ловлей стерляди в районе Опок…
Что это? Реальность или мистификация, — спрашивал читателей корреспондент. — Ведь известно, что крокодилы в наших водах существовать не могут…»
— Нет дыма без огня, — раздумчиво сказал Санька. — Может быть, съездим туда. Всего-то шестьдесят километров. Я слыхал: Опоки — удивительное место.
— А что, можно, — согласился я, пряча заметку в карман…
И снова мы с Санькой сидим на берегу Сухоны. Только на этот раз не в Тотьме, не в Устюге, а в Опоках.
Сидим и думаем: мы почти ничего не знаем об окружающем нас мире, нелюбопытны мы и заносчивы в своем невежестве. Да, да… Сидим, и вот такими словами ругаем себя.
…Солнце клонилось к закату, и мир заполнялся постепенно золотистым теплым светом. Катившая глубоко внизу по перекатам свои воды Сухона скоро тоже стала золотой. На противоположном берегу зажглись предзакатным золотом вершины елей и сосен, и между ними высветился золотистой опушкой единственно видимый дом деревеньки Святой…
Мы сидели на лавочке над береговою кручею в деревне Опоки и я, впервые открывший для себя это земное чудо, потрясенно молчал. Ругался Санька, но я с ним был согласен.
Противоположный берег Сухоны от самого уреза воды отвесно уходивший вверх, напоминал гигантский слоеный пирог с белыми, охряными и темно серыми полосами. Берег был настолько высок, что росший наверху его лес, казался травой-муравой.
В районе Опок высота берегов достигает почти 90 метров! Это сравнимо с высотой тридцатиэтажных небоскребов. Но высота берегов — не главное.
…Перед поворотом на деревню Опоки на трассе нам бросился в глаза большой оранжевый транспарант, на котором написано было буквально следующее: «Уникальные геологические обнажения, существующие 250 миллионов лет».
— 250 миллионов! Мишка! — Воскликнул Санька, когда автобус повернул в сторону реки. — Это ж настоящая фантастика! Хочу погрузиться в прошлое. Хочу покататься на динозавре!
— И я! –Поддержал я Саньку. — А на каком ты хотел бы?
— Я? — Санька запнулся. — Ну, я на этом… Как его…
— А я на бронтозавре! — Сказал я, быстро «прогуглив» справку в своем андроиде. — Он хоть и огромный, на него надо по лестнице залезать, но он травоядный, безопасный.
Санька в динозаврах не был знатоком и замешкался с выбором.
— На трицераптосе не хочешь? — Предложил я вариант.
— Могу и на трицо… раптосе, — согласился Санька, но тут автобус подбросило на тряске так, что Санька едва не прикусил язык. — На трицерапотосе не хочу.
— Могу и на трицо… раптосе, — согласился Санька, но тут автобус подбросило на тряске так, что Санька едва не прикусил язык. — На трицерапотосе не хочу.
Санька не отвечал, вглядываясь в петляющую средь леса дорогу, которая спускалась круто вниз.
— Я бы порекомендовал тебе тираннозавра. На тираннозавре ты бы был королем…
— Но я не успел договорить, потому что Санька восторженно ахнул. Я поднял от андроида голову, и в глаза мне плеснуло золотом закатного солнца, в котором открылась потрясающая панорама. Это были Опоки!
И вот потрясенные и притихшие мы сидим на берегу Сухоны и любуемся величественной картиной. Перед нами сама история нашей матушки Земли.
Дед Кронид много рассказывал нам про это удивительное место.
Мы знали, что весной девяносто пятого года по Сухоне путешествовала совместно с русскими группа индийских ученых. Когда судно, пройдя пороги, оказалось в каньоне Опок, индусы упали на колени и стали молиться, словно они оказались в храме.
Они рассказывали изумленным русским, что в древних священных гимнах индусов описываются эти берега, высокие слоистые, эта река, бегущая к молочному, то есть Белому морю, где по небу ходят огненные столбы, — северное сияние… И что эти места, эта река Сухона, соединившаяся с Юг- рекой и родившая новую великую реку Ардвисуру Анахиту, то есть реку двойную, непорочную — Северную Двину, — были когда-то родиной ариев, в том числе и родиной индусов…
Мы вместе с дедом Кронидом залезли тогда в книги и выяснили, что существует целая научная гипотеза, которая говорит, что нынешний Русский Север — прародина арийских народов и индо-европейской языковой ветви, куда входят санскрит и наиболее близкий ему русский, и далее немецкий, английский, французский, итальянский, иранский…
Наступавшие с севера ледники, изменившиеся климатические условия заставили древних ариев — пахарей искать пристанища в других краях и землях, но предания и язык, как лучший археологический материал, хранят следы многих тысячелетий…
Сухонские же берега хранили отпечатки миллионов лет. Мы с жадностью рассматривали эти меловые полосы, мергели и глины, из которых можно получать прекрасный цемент, — следы бывших морей, превращавшихся потом в сушу, которую вновь покрывали моря. Многое было за эти 250 миллионов лет!
Буйствовали тропические леса, в которых бродили меж гигантских пальм гигантские динозавры, летали ящеры и сражались в небе со страшным криком и скрежетом…
— Вот смотри, Санька, — сказал я. — Недавно я вычитал, что история человека по сравнению с историей планеты или хотя бы историей этих динозавров, вышедших из вод мирового океана и властвовавших на земле почти 100 миллионов лет — кратчайший миг.
— Я как-то об этом не задумывался, — отвечал Санька. — Но это страсть, как интересно. Расскажи, что ты сумел накопать…
— Вот смотри. — Я нарисовал на листке блокнота годовой круг. — Если представить всю историю планеты за один условный год, то история человека займет в ней лишь последние четырнадцать часов последнего дня. Вот это будет где-то одна семисотая часть нашего круга. — Попытался я показать эту часть истории человечества на годовом круге. Получилась какая-то черточка. — А история современного « хомо сапиенс», овладевшего авиацией и космосом — менее одной секунды… Что значит перед всем этим непостижимым величием времени судьба одного человека? Санька посмотрел на меня уважительно и перевел взгляд на слоистые берега Опок, которые так же в истории планеты, не смотря на все свои миллионы лет, были мгновениями…
…Торжественно поднялась над Опоками бронзоволикая Луна и повисла прямо над излучиной Сухоны, над вечеряющими деревеньками, над неустанно бьющим из-под земли святым источником, на всем этим старинным белым светом.
И верно, так вот она восходит и разглядывает этот изменчивый мир из ночи в ночь, из года в год, из эпохи в эпоху. Неустанно и неусыпно многие миллиарды лет.
— Я еще маленькой была, голодно было. –Услышали мы разговор на берегу чуть выше над нами. Видимо, там собрались вечерять деревенские жители.
— Девки меня на гулянку вытащат. На костре чугунок картошки, у меня фуфайка долгая, рукава до земли. Костер трещит, искры сыплет, а над нами небо звездное, кажется, протяни руку и потрогаешь. « Пой, Тонька!», — тормошат девки. Вот и запеваю:
«Несчастливая родилась
И живу при горюшке,
За меня растет счастливая
Березка в полюшке…»
Рассказывала и пела частушки пожилая женщина в больших резиновых сапогах. Но голос ее был по-молодому весел и звонок.
— Девки меня подначивают: «Веселую давай!» Пою веселые:
«Хорошо косить у речки,
Выкосишь — воды попьешь,
Хорошо любить гармонщика,
Хоть песен попоешь.»!
Сидим на высоте=то этакой, веселимся, внизу пароходы плывут, к берегу причаливают и — всей командой к нам. А у нас клуб был в сарае. Стены газетами оклеили, пол настелили. И вот — танцы под балалайку да гармонь.
«Я не буду, как береза,
При дороженьке стоять.
Если надо, так догонишь,
А не надо — наплевать…!»
Скрипнула калитка, и по угору протопала лошадь, ведомая под уздцы пожилым мужчиной.
Тихо было на Сухоне, лишь шумел за излучиной святой источник, да всхрапывала, пасясь на речной пойме лошадь.
Женщина на угоре спела последнюю, частушку:
«Скоро будет, нас не будет.
Взглянете-вспомянете,
Взглянете-вспомянете,
Кого жалеть-то станете….»
Люди разошлись по домам.
Шумел и шумел, изливаясь за излучиной бессмертный фонтан, шелестела на перекатах вода, а кругом молчаливо и величественно поднимались берега, сотворенные природой за миллионы и миллионы лет…
Мы с Санькой подхватили рюкзаки и стали спускаться вниз к подножию величественных берегов в мир динозавров конца пермского периода, чтобы поставить на ночь палатку.